Хлестаков - характеристика литературного героя (персонажа)

PDFПечатьE-mail

ХЛЕСТАКОВ — герой комедии Н.В. Гоголя «Ревизор» (конец 1835 - - начало 1836; окончательная редакция — 1842). Иван Александрович X., мелкий петербургский чиновник, по выражению его слуги Осипа, «елистратишка простой» (то есть у него чин коллежского регистратора, самый низкий по табели о рангах), направляясь из северной столицы «в Саратовскую губернию, в собственную деревню», был принят в уездном городе за ревизора, «вельможу», обладателя высокого чина (по версии Бобчинского, он «сам генералиссимус»). Получивший солидную сумму денег в качестве взяток, обласканный, объявленный женихом Марьи Антоновны, дочери Городничего, X. благополучно убирается восвояси. Разоблачают X. лишь после отъезда с помощью перлюстрированного чиновниками его письма к приятелю Тряпичкину. Новизна этой сценической фабулы, а вместе с тем и X. как художественного характера определяется их соотношением с реальными случаями и лицами.
Возможны были три основных варианта должностного недоразумения, qui pro quo: на месте «ревизора» оказывался или обманщик, сознательно, с корыстной целью выдававший себя за другого; или человек, который хотя и не стремился к обману, но вполне вошел в свое новое положение и даже пытался извлечь из него пользу; или, наконец, лицо постороннее, случайно принятое за высокую персону, но не воспользовавшееся этой ошибкой. Первый случай имел место в Устюжине, где некий авантюрист выдавал себя «за чиновника министерства» и обобрал «всех городских жителей» (из воспоминаний В.А.Соллогуба). Второй случай произошел с литератором П.П.Свиньиным в бытность его в Бессарабии, что, кстати, отразилось в пушкинском наброске произведения, очень напоминающем схему будущего «Ревизора»: (Свиньин) Криспин приезжает в Губернию N на ярмонку — его принимают за (нрзб) … Губерн/атор/ честной дурак — Губ/ернаторша/ с ним кокетничает — Криспин сватается за дочь» (Криспин — амплуа плута и хвастуна во французской комедии). Наконец, третий случай произошел с самим Пушкиным, который по пути в Уральск (1833) был принят в Нижнем Новгороде за человека, имевшего «тайное поручение соби- 445 рать сведения о неисправностях» (рассказ мемуариста и историка П.И.Бартенева); узнав об этом позже, уже в Оренбурге, Пушкин вдоволь посмеялся над неожиданной мистификацией.
Однако концепция образа у Гоголя, который, по-видимому, был осведомлен обо всех трех случаях, не совпадает ни с одним из них. X.— не авантюрист, не корыстный обманщик; он вообще не ставит перед собою сколько-нибудь осознанной цели (в черновой редакции X. говорил себе при появлении Городничего: «…не поддаваться. Ей-богу, не поддаваться»; но затем эта фраза была снята: придерживаться какого-либо обдуманного плана ему не свойственно). X. весь в пределах данной минуты, действует и говорит почти рефлекторно, под влиянием обстоятельств. Он так и не разобрался в том, что произошло; лишь в IV действии ему смутно мерещится, что его принимают за кого-то другого, но за кого именно — осталось для него тайной. X. чистосердечен и тогда, когда говорит правду, и тогда, когда лжет, ибо ложь его сродни фантазиям ребенка.
В документах, относящихся к «Ревизору» и интерпретирующих его содержание, Гоголь всемерно подчеркивал именно эту особенность X.— непреднамеренность и естественность: «X. вовсе не надувает; он не лгун по ремеслу; он сам позабывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит» («Отрывок из письма, писанного автором вскоре после первого представления «Ревизора»»). «В нем все сюрприз и неожиданность Он разговорился, никак не зная с начала разговора, куда поведет его речь. Темы для разговоров ему дают выведывающие. Они сами как бы кладут ему все в рот и создают разговор» («Предуведомление для тех, которые пожелали бы сыграть как следует «Ревизора»»). Но именно это чистосердечие обмануло Городничего и компанию, ожидавших встретить настоящего ревизора, способных также вывести на чистую воду и какого-нибудь мошенника, но оказавшихся бессильными перед наивностью и непреднамеренностью. Можно сказать, что «выведывающие» создают не только «разговор», но и сам облик грозного ревизора — при участии X., но без его инициативы.
X. необычен и по своему положению в комедийной интриге, которая чаще всего управлялась лицом, выступавшим в обличье другого; таковы (если называть ближайшие к «Ревизору» примеры) Семен в «Уроке дочкам» И.А.Крылова, Пустолобов в комедии «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе» Г.Ф. Квитки-Основьяненко, а также многочисленные герои водевилей, эти, как говорил Гоголь, «водевильные шалуны». Роль же X. в интриге, хотя он и выигрывает, пассивная; тем не менее автор настаивал на его статусе главного героя. Такой статус сообщал пьесе особый, фантастический, колорит (X.— «лицо фантасмагорическое, лицо, которое, как лживый, олицетворенный обман, унеслось вместе с тройкой…» — «Предуведомление…»), пре вращал традиционную комедийную интригу в миражную интригу.
Первые исполнители роли X.— Н.О.Дюр в Александрийском театре (премьера 19 апреля 1836) и Д.Т.Ленский в московском Малом театре (премьера 25 мая того же года) — не смогли отделить своего героя от традиционного амплуа водевильного лжеца, прощелыги. Лишь постепенно происходило постижение X. как исключительно оригинального характера, причем этому процессу содействовал и сам Гоголь; так, 5 ноября 1851 г. он прочел комедию в присутствии писателей и актеров, в том числе и С.В.Шуйского, игравшего X., с целью показать, как надо вести эту роль, особенно сцену вранья: «…это нечто вроде упоения, наития, сочинительского восторга — это не простая ложь, не простое хвастовство» (из воспоминаний присутствовавшего на чтении И.С.Тургенева). Среди последующих замеча-тельных истолкователей X.— С.В.Васильев (1858), М.П.Садовский (1877), П.В.Самойлов (1892). «Вот, между прочим, одна придуманная г.Са-мойловым подробность. Когда он рассказывает, как играет в вист с сильными мира сего, то с великим апломбом начинает пересчитывать партнеров: министр иностранных дел, французский посланник, немецкий посланник… Потом внезапно задумывается: «кого бы еще выдумать» и вдруг вспоминает: — И я… Это произносится с извинительной улыбкой и вызывает у окружающих подобострастный смех» (Новое время. 1902. №9330). В более поздних постановках усилилась гротескная окраска образа X., особенно это относится к игре М.А.Чехова (Художественный театр, 1921) и Э.П.Гарина (Гос.театр им.Вс.Мейерхольда, 1926).
В исполнении Чехова X. являлся с бледным лицом, с бровью, изогнутой серпом, — визитная карточка клоуна, шута, безумца; являлся как «существо пустое, порою наглое, порою трусливое, лгущее с упоением, все время что-то разыгрывающее — какую-то сплошную импровизацию…» (Вестник театра. 1921. №91-92. С. 11). В трактовке же Мейерхольда, осуществленной Гариным, X.— это «принципиальный мистификатор и авантюрист», «шулер» (В.Э.Мейерхольд. Статьи, письма, речи, беседы. М., 1968. 4.2. С.145); в его облике было что-то от «оборотня», от «мелкого беса» (Д.Тальников. Новая ревизия «Ревизора». М.; Л., 1927. С.49-51). Обе концепции заметно отклонялись от гоголевской интерпретации, согласно которой в X. «ничего не должно быть означено резко», «он даже хорошо иногда держится» («Отрывок из письма…»), не говоря уже о том, что Мейерхольд придавал его поступкам некоторую целенаправленность; однако благодаря всему этому усиливалась фан-тасмагоричность образа и всей пьесы в целом. Среди последующих выдающихся исполнителей роли X.— И.В.Ильинский (Малый театр, 1938), О.В.Басилашвили (Большой драматический театр, 1972), А.А.Миронов (Московский театр сатиры, 1972).
Глубокому осмыслению хлестаковщины как явления содействовала и литературная критика и публицистика. А.А.Григорьев писал о том, что степень сатирического эффекта прямо пропорциональна мелкости X. как личности: «Чем пустее, глаже, бесцветнее будет X. на сцене , тем строже явится Немезида над беззакониями города» (А.А.Григорьев. Театральная критика. Л., 1985. С.120). В.Г.Короленко, рассматривая образ X., разобрал феномен самозванства: история X. «в тысячахживых снимков повторяется ежегодно, ежемесячно, чуть не ежедневно по всему лицу русской земли»

Похожие статьи